Понедельник, 14 Октября, 2019
Железногорск, Красноярский край

Рождество из детства

матушка Лариса

матушка
Лариса
7 января 2016
Мне семь лет, Димке, моему брату - шесть. Мы ходим за мамой, как хвостики, стараясь при этом не путаться у нее под ногами. Сегодня - Рождественский Сочельник. У нее столько хлопот, все надо успеть. Встала засветло, управилась со скотиной, натаскала воды из обледенелого, дышащего паром на сильном морозе колодца. Попутно успела протопить печь в доме. Вот уже несколько дней на градуснике все одно и то же - минус 42. Мама объясняет, что мороз теперь так и простоит до Крещения. Она взрослая, ей видней, а нам погулять хочется.

Мама сильно торопится. Ей надо успеть на первый утренний автобус в восемь двадцать. Еще неизвестно, будет ли он в такой мороз. Автобусы от нашей деревеньки до Енисейска ходят строго по расписанию, опоздаешь - следующий рейс только через час. Ей никак нельзя опаздывать. Она певчая в церкви. Она объяснила нам, что сегодня будут читать Царские часы, что такая служба только раз в год бывает. Звучит таинственно - часы Царские. Почему Царские? Это потому, что Ирод-царь хотел младенца Христа убить? - вспоминаю я строчку из рождественской колядки, которую напевала накануне мама. Мама с улыбкой объясняет, что часы Царские, потому что в старину на службу Сочельника непременно приходил царь с придворными молиться.

Мама вернулась только к обеду, хотя обедать сегодня нечем. Кастрюлька, в которой обычно варим кашу в русской печи, сегодня пуста. В Сочельник до звезды не едят. Мама строгим голосом спрашивает, учили ли мы рождественские стихи, пока ее не было дома. Голос строгий, а глаза добрые. Оттараторили ей без запинки. И тут же с вопросами: «Когда будем ставить елку?» Елка, припасенная еще до морозов, промозолила нам с Димкой глаза. Она лежит на веранде, вкусно пахнет хвоей и дожидается своей очереди.

Маме сейчас не до елки. Она уже достала квашню с тестом. Когда только успела поставить? Тесто высоко поднялось и сдвинуло крышку набок, вот-вот убежит. Я блаженствую: мне разрешили опустить тесто, помять его кулачками. Тесто приятно пыхтит, пахнет кисло-сладко, так и хочется отправить кусочек в рот. Знаю, мама сейчас будет печь в русской печке вкусные пироги: с творогом, морковные, щедро сдобренные сливочным маслом по какому-то мордовскому рецепту, и мои любимые с черемухой, густо помазанные сметаной.
Мы дипломатично спрашиваем у мамы, на каком рейсе она поедет на ночную Рождественскую службу (нам очень хочется поехать вместе с ней). Она сразу же разгадывает наши коварные замыслы и становится непреклонно строгой. Мы пытаемся ее убедить, что мороза не боимся, вещи найдем сами и капризничать не будем. Но мама глуха к нашим мольбам. Тогда мы с братом от отчаяния начинаем реветь. Сквозь всхлипывания говорим ей, что она запрещает нам Христа в храме славить. Это запрещенный прием, мы знаем. Мама сдается.

Выкатились на улицу, как колобки, перевязанные пуховыми козьими платками крест-накрест на спине. Глаза сразу же заиндевели - приятно слипаются, когда моргаешь. И ни капельки не холодно, даже жарко, зря мама боялась. На улице - красотища! Над трубами столбиками поднимается дымок, месяц яркий-яркий. Под ногами пронзительно скрипит снег, идешь по тропинке, как в траншее, сугробы с двух сторон выше головы. Видно одно небо, а на нем мириады звезд, такие яркие и так близко, кажется, рукой достанешь. Где же ты, Рождественская звезда?

Решили не рисковать, поехали на предпоследнем рейсе. Из пассажиров мы одни. Кондуктор в автобусе смотрит на нас удивленно и что-то выговаривает маме. Мы защищаем любимую мамочку, пищим сквозь слои шарфов, что мы уже не маленькие и сами решили поехать. Мы очень любим с братом, когда мама берет нас на службы. Мне нравится наша Успенская церковь, мне кажется, что она самая красивая на свете, хотя это пока единственная церковь, какую я видела в своей жизни. Отец Геннадий, который служит в ней, как-то сказал, что это самая северная в мире действующая православная церковь. Он все знает, он учится в Москве, в академии.

Приехали рано, служба начнется в два часа ночи. От старинной железной печки у двери пышет жаром. Я боюсь подходить к ней. Не потому, что обожгусь, а потому, что возле нее висит высоко старинный плакат «Страшный Суд». Мне на нем видно только нижнюю часть, как бесы тащат грешников в ад, где сидит рогатый и держит Иуду Предателя на коленях. В храме священный полумрак, мерцают только лампадки. По всем углам и скамейкам тихонько перешептываются или дремлют бабушки. Весь храм в елочках, все иконы украшены гирляндами из лапника. Это наш староста постарался.

Посередине храма Рождественский вертеп. Он сплетен из ивовых прутьев, как корзина, весь утыкан мягкими душистыми пихтовыми веточками. Для большей достоверности его покрыли комочками ваты, как хлопьями снега. Внутри вертепа - большая икона Рождества, горит лампадка. Мы с братом ходим гордые, мы-то знаем, кто делал вертеп, - старый дедушка Иван из нашей деревни. Он не сибиряк, а ссыльный, и вера у него не наша, а католическая.
Потихоньку стали собираться певчие, простые голосистые женщины, как наша мама, в музыкальных школах не учившиеся. Наконец, пришел с периной под мышкой их командир - псаломщик. Его зовут Геннадий Михайлович. Мы, дети, за глаза называем его Не Тронь Края Бороды. Это потому, что он знает все законы из Библии и всем делает замечания. Как увидит в храме бритого мужчину, подходит и говорит ему, что в Библии сказано «не тронь края бороды», то есть бриться нельзя. А у самого борода - как у козла, редкая, острым клинышком. Несмотря на его вредность, мы, все церковные ребятишки, его любим. На самом деле он очень добрый - то конфеткой шоколадной угостит, то игрушку подарит. Своих детей у него нет, вот он нас и балует. Оказывается, перину он для детей принес. Все равно мы все службу не выдюжим, хоть поспим с удобствами.

Долгожданная служба началась как-то неожиданно. Зашуршали книгами, и вот уже что-то монотонно читают, громко запели «Рождество Твое Христе Боже Наш…» Я знаю - это тропарь праздника, выучили с мамой накануне. Все остальное не очень знакомое, и мы с Димкой начинаем потихоньку клевать носами, а потом и вовсе засыпаем. Сквозь сон я слышала, как Димку растолкали читать Шестопсалмие - шесть псалмов. Надо выходить на середину церкви. Это не трудно, кладешь книжку Часослов на аналой и по ней читаешь распевно. Ему хоть и шесть лет, но читает он хорошо, и не просто читает, а по-церковнославянски. Одно плохо, ростом он еще маленький, из-за аналоя не видно.

Проснулась от знакомого распева. Поют Херувимскую. Сейчас и сидеть-то нельзя, не то что спать на перине. Скоро уже Причастие. Перед Причастием образовалась пауза, пока батюшка сам причащался в алтаре. Певчие спели знакомую колядку «В Рождество Христово ангел прилетел…» Потом нас с Димкой вытолкали на середину храма, поставили у вертепа. Раз просили Христа в храме славить - вот и славьте теперь. Мама с нами сценку разучила, «Пастушок» называется. Я - восточный царь, а Димка - пастух. И вот я грозно своим писклявым голоском начинаю: «Послушай, ты кто такой, любезный друг?» А он мне еще писклявее отвечает: «Я из ближнего села, сельский пастух». Закончили сценку, а бабушки вокруг от умиления нам рубли и трешки в кулаки суют. Одна даже десятирублевку с Лениным подарила, только мама ее вернула. Мы стесняемся, а в душе радостно.

Тут Царские Врата распахнулись, и потянулась вереница к Чаше причащаться. Мы, расталкивая друг друга локтями, естественно, протискиваемся самые первые. На клиросе нас ждет Не Тронь Края Бороды. Вручает нам подарки! Мне - набор для шитья мягкой игрушки (большая редкость), а брату - чудесную машинку. Когда мы, немного уставшие, но возбужденные и радостные, вваливаемся, наконец, утром домой, то под елочкой опять находим подарки. На этот раз сладкие. Как они там оказались? Мы же все вместе уходили, и дома никого не было!
Оставить комментарий
Поля, отмеченные *, обязательны для заполнения